И кинул взоры я кругом тот край казался мне знаком

Страница 10 из Стихотворения - Лермонтов М.Ю.

Я сказал мальчикам что заблудился и подсел к ним. 4) И кинул взоры я кругом: тот край казался мне знаком. 5) С неба свет лился прямым потоком и под. После стиха «Старик, я слышал много раз,» были После стиха И кинул взоры я кругом написаны стихи, затем Тот край казался мне знаком. Конечно ты хотел старик чтобы я в обители отвык от этих сладостных имен.. И кинул взоры я кругом:тот край казалось мне знаком

Скажи мне, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой, Меж бурным сердцем и грозой? Мне было весело вдохнуть В мою измученную грудь Ночную свежесть тех лесов, И только! Много я часов Бежал, и наконец, устав, Прилег между высоких трав; Прислушался: Бледный свет Тянулся длинной полосой Меж темным небом и землей, И различал я, как узор, На ней зубцы далеких гор; Недвижим, молча я лежал, Порой в ущелии шакал Кричал и плакал, как дитя, И, гладкой чешуей блестя, Змея скользила меж камней; Но страх не сжал души моей: Я сам, как зверь, был чужд людей И полз и прятался, как змей.

Хотя без слов Мне внятен был тот разговор, Немолчный ропот, вечный спор С упрямой грудою камней. То вдруг стихал он, то сильней Он раздавался в тишине; И вот, в туманной вышине Запели птички, и восток Озолотился; ветерок Сырые шевельнул листы; Дохнули сонные цветы, И, как они, навстречу дню Я поднял голову мою Я осмотрелся; не таю: Мне стало страшно; на краю Грозящей бездны я лежал, Где выл, крутясь, сердитый вал; Туда вели ступени скал; Но лишь злой дух по ним шагал, Когда, низверженный с небес, В подземной пропасти исчез.

Всуе, что я чувствовал тогда, Те думы - им уж нет следа; Но я б желал их рассказать, Чтоб жить, хоть мысленно. В то утро был небесный свод Так чист, что ангела полет Прилежный взор следить бы мог; Он так прозрачно был глубок, Так полон ровной синевой! Я в нем глазами и душой Тонул, пока полдневный зной Мои мечты не разогнал. И жаждой я томиться.

и кинул взоры я кругом тот край казался мне знаком

Из-под ног Сорвавшись, камень иногда Катился вниз - за ним бразда Дымилась, прах вился столбом; Гудя и прыгая, потом Он поглощаем был волной; И я висел над глубиной, Но юность вольная сильна, И смерть казалась не страшна! Лишь только я с крутых высот Спустился, свежесть горных вод Повеяла навстречу мне, И жадно я припал к волне. Вдруг - голос - легкий шум шагов Мгновенно скрывшись меж кустов, Невольным трепетом объят, Я поднял боязливый взгляд И жадно вслушиваться стал: И ближе, ближе все звучал Грузинки голос молодой, Так безыскусственно живой, Так сладко вольный, будто он Лишь звуки дружеских имен Произносить был приучен.

Простая песня то была, Но в мысль она мне залегла, И мне, лишь сумрак настает, Незримый дух ее поет. Порой Она скользила меж камней, Смеясь неловкости. И беден был ее наряд; И шла она легко, назад Изгибы длинные чадры Откинув. Летние жары Покрыли тенью золотой Лицо и грудь ее; и зной Дышал от уст ее и щек.

И мрак очей был так глубок, Так полон тайнами любви, Что думы пылкие мои Смутились. Помню только я Кувшина звон, - когда струя Вливалась медленно в него, И шорох Когда же я очнулся вновь И отлила от сердца кровь, Она была уж далеко; И шла, хоть тише, - но легко, Стройна под ношею своей, Как тополь, царь ее полей!

Недалеко, в прохладной мгле, Казалось, приросли к скале Две сакли дружною четой; Над плоской кровлею одной Дымок струился голубой.

и кинул взоры я кругом тот край казался мне знаком

Я вижу будто бы теперь, Как отперлась тихонько дверь Тебе, я знаю, не понять Мою тоску, мою печаль; И если б мог, - мне было б жаль: Воспоминанья тех минут Во мне, со мной пускай умрут.

Отрадный сон Сомкнул глаза невольно мне И снова видел я во сне Грузинки образ молодой. И странной сладкою тоской Опять моя заныла грудь. Я долго силился вздохнуть - И пробудился.

Мцыри (Михаил Лермонтов) — SouLibre

Уж луна Вверху сияла, и одна Лишь тучка кралася за ней, Как за добычею своей, Объятья жадные раскрыв. Мир темен был и молчалив; Лишь серебристой бахромой Вершины цепи снеговой Вдали сверкали предо мной Да в берега плескал поток. В знакомой сакле огонек То трепетал, то снова гас: На небесах в полночный час Так гаснет яркая звезда!

Я цель одну - Пройти в родимую страну - Имел в душе и превозмог Страданье голода, как. И вот дорогою прямой Пустился, робкий и немой. Но скоро в глубине лесной Из виду горы потерял И тут с пути сбиваться. Все лес был, вечный лес кругом, Страшней и гуще каждый час; И миллионом черных глаз Смотрела ночи темнота Сквозь ветви каждого куста. Моя кружилась голова; Я стал влезать на дерева; Но даже на краю небес Все тот же был зубчатый лес. Тогда на землю я упал; И в исступлении рыдал, И грыз сырую грудь земли, И слезы, слезы потекли В нее горючею росой Но, верь мне, помощи людской Я не желал Я был чужой Для них навек, как зверь степной; И если б хоть минутный крик Мне изменил - клянусь, старик, Я б вырвал слабый мой язык.

Слезы не знал я никогда; Но тут я плакал без стыда. Лишь темный лес Да месяц, плывший средь небес! Озарена его лучом, Покрыта мохом и песком, Непроницаемой стеной Окружена, передо мной Была поляна. Вдруг во ней Мелькнула тень, и двух огней Промчались искры То был пустыни вечный гость - Могучий барс. Сырую кость Он грыз и весело визжал; То взор кровавый устремлял, Мотая ласково хвостом, На полный месяц, - и на нем Шерсть отливалась серебром.

Я ждал, схватив рогатый сук, Минуту битвы; сердце вдруг Зажглося жаждою борьбы И крови Но нынче я уверен в том, Что быть бы мог в краю отцов Не из последних удальцов. И вот в тени ночной Врага почуял он, и вой Протяжный, жалобный как стон Раздался вдруг Но я его предупредил.

Удар мой верен был и скор. Надежный сук мой, как топор, Широкий лоб его рассек Он застонал, как человек, И опрокинулся. Но вновь, Хотя лила из раны кровь Густой, широкою волной, Бой закипел, смертельный бой! Но в горло я успел воткнуть И там два раза повернуть Мое оружье Он завыл, Рванулся из последних сил, И мы, сплетясь, как пара змей, Обнявшись крепче двух друзей, Упали разом, и во мгле Бой продолжался на земле. И я был страшен в этот миг; Как барс пустынный, зол и дик, Я пламенел, визжал, как он; Как будто сам я был рожден В семействе барсов и волков Под свежим пологом лесов.

Казалось, что слова людей Забыл я - и в груди моей Родился тот ужасный крик, Как будто с детства мой язык К иному звуку не привык Но враг мой стал изнемогать, Метаться, медленней дышать, Сдавил меня в последний раз Зрачки его недвижных глаз Блеснули грозно - и потом Закрылись тихо вечным сном; Но с торжествующим врагом Он встретил смерть лицом к лицу, Как в битве следует бойцу!

О них тогда я позабыл, И, вновь собрав остаток сил, Побрел я в глубине лесной Но тщетно спорил я с судьбой: Она смеялась надо мной!

И вот Проснулся день, и хоровод Светил напутственных исчез В его лучах. Вдали аул Куриться начал. Смутный гул В долине с ветром пробежал Я сел и вслушиваться стал; Но смолк он вместе с ветерком. И кинул взоры я кругом: Тот край, казалось, мне знаком. И страшно было мне, понять Не мог я долго, что опять Вернулся я к тюрьме моей; Что бесполезно столько дней Я тайный замысел ласкал, Терпел, томился и страдал, И все зачем?.

Чтоб в цвете лет, Едва взглянув на божий свет, При звучном ропоте дубрав Блаженство вольности познав, Унесть в могилу за собой Тоску по родине святой, Надежд обманутых укор И вашей жалости позор! Еще в сомненье погружен, Я думал - это страшный сон Вдруг дальний колокола звон Раздался снова в тишине - И тут все ясно стало мне О, я узнал его тотчас! Он с детских глаз уже не раз Сгонял виденья снов живых Про милых ближних и родных, Про волю дикую степей, Про легких, бешеных коней, Про битвы чудные меж скал, Где всех один я побеждал!

И слушал я без слез, без сил. Казалось, звон тот выходил Из сердца - будто кто-нибудь Железом ударял мне в грудь. И смутно понял я тогда, Что мне на родину следа Не проложить уж. Могучий конь, в степи чужой, Плохого сбросив седока, На родину издалека Найдет прямой и краткий путь Что я пред ним? Напрасно грудь Полна желаньем и тоской: То жар бессильный и пустой, Игра мечты, болезнь ума. На мне печать свою тюрьма Оставила И много дней Прошло, и добрая рука Печально тронулась цветка, И был он в сад перенесен, В соседство роз.

Со всех сторон Дышала сладость бытия Едва взошла заря, Палящий луч ее обжег В тюрьме воспитанный цветок Напрасно прятал я в траву Мою усталую главу: Иссохший лист ее венцом Терновым над моим челом Свивался, и в лицо огнем Сама земля дышала.

Я мало жил, и жил в плену. Таких две жизни за одну, Но только полную тревог, Я променял бы, если б. Я знал одной лишь думы власть, Одну — но пламенную страсть: Она, как червь, во мне жила, Изгрызла душу и сожгла.

Она мечты мои звала От келий душных и молитв В тот чудный мир тревог и битв, Где в тучах прячутся скалы, Где люди вольны, как орлы. Я эту страсть во тьме ночной Вскормил слезами и тоской; Ее пред небом и землей Я ныне громко признаю И о прощенье не молю. Угрюм и одинок, Грозой оторванный листок, Я вырос в сумрачных стенах Душой дитя, судьбой монах. Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен,— Напрасно: Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил!

Тогда, пустых не тратя слез, В душе я клятву произнес: Хотя на миг когда-нибудь Мою пылающую грудь Прижать с тоской к груди другой, Хоть незнакомой, но родной. Там, говорят, страданье спит В холодной вечной тишине; Но с жизнью жаль расстаться. Знал ли ты Разгульной юности мечты? Или не знал, или забыл, Как ненавидел и любил; Как сердце билося живей При виде солнца и полей С высокой башни угловой, Где воздух свеж и где порой В глубокой скважине стены, Дитя неведомой страны, Прижавшись, голубь молодой Сидит, испуганный грозой?

Пускай теперь прекрасный свет Тебе постыл: Тебе есть в мире что забыть, Ты жил,— я также мог бы жить! Я видел груды темных скал, Когда поток их разделял, И думы их я угадал: Мне было свыше то дано!

Простерты в воздухе давно Объятья каменные их, И жаждут встречи каждый миг; Но дни бегут, бегут года — Им не сойтиться никогда! Я видел горные хребты, Причудливые, как мечты, Когда в час утренней зари Курилися, как алтари, Их выси в небе голубом, И облачко за облачком, Покинув тайный свой ночлег, К востоку направляло бег — Как будто белый караван Залетных птиц из дальних стран!

Вдали я видел сквозь туман, В снегах, горящих, как алмаз, Седой незыблемый Кавказ; И было сердцу моему Легко, не знаю. Мне тайный голос говорил, Что некогда и я там жил, И стало в памяти моей Прошедшее ясней, ясней Я помнил смуглых стариков, При свете лунных вечеров Против отцовского крыльца Сидевших с важностью лица; И блеск оправленных ножон Кинжалов длинных Лучи их сладостных очей И звук их песен и речей Над колыбелию моей В ущелье там бежал поток.

Он шумен был, но неглубок; К нему, на золотой песок, Играть я в полдень уходил И взором ласточек следил, Когда они перед дождем Волны касалися крылом. И вспомнил я наш мирный дом И пред вечерним очагом Рассказы долгие о том, Как жили люди прежних дней, Когда был мир еще пышней.

Жил — и жизнь моя Без этих трех блаженных дней Была б печальней и мрачней Бессильной старости твоей.

н.а.мЕТНПОФПЧ. нГЩТЙ

Давным-давно задумал я Взглянуть на дальние поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся. И в час ночной, ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, Я убежал. О, я как брат Обняться с бурей был бы рад! Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил Скажи мне, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой, Меж бурным сердцем и грозой?. Мне было весело вдохнуть В мою измученную грудь Ночную свежесть тех лесов, И только!

Много я часов Бежал, и наконец, устав, Прилег между высоких трав; Прислушался: Бледный свет Тянулся длинной полосой Меж темным небом и землей, И различал я, как узор, На ней зубцы далеких гор; Недвижим, молча я лежал, Порой в ущелии шакал Кричал и плакал, как дитя, И, гладкой чешуей блестя, Змея скользила меж камней; Но страх не сжал души моей: Я сам, как зверь, был чужд людей И полз и прятался, как змей.

Хотя без слов Мне внятен был тот разговор, Немолчный ропот, вечный спор С упрямой грудою камней. То вдруг стихал он, то сильней Он раздавался в тишине; И вот, в туманной вышине Запели птички, и восток Озолотился; ветерок Сырые шевельнул листы; Дохнули сонные цветы, И, как они, навстречу дню Я поднял голову мою Я осмотрелся; не таю: Мне стало страшно; на краю Грозящей бездны я лежал, Где выл, крутясь, сердитый вал; Туда вели ступени скал; Но лишь злой дух по ним шагал, Когда, низверженный с небес, В подземной пропасти исчез.

И снова я к земле припал И снова вслушиваться стал К волшебным, странным голосам; Они шептались по кустам, Как будто речь свою вели О тайнах неба и земли; И все природы голоса Сливались тут; не раздался В торжественный хваленья час Лишь человека гордый глас. Все, что я чувствовал тогда, Те думы — им уж нет следа; Но я б желал их рассказать, Чтоб жить, хоть мысленно. В то утро был небесный свод Так чист, что ангела полет Прилежный взор следить бы мог; Он так прозрачно был глубок, Так полон ровной синевой!

Я в нем глазами и душой Тонул, пока полдневный зной Мои мечты не разогнал, И жаждой я томиться. Из-под ног Сорвавшись, камень иногда Катился вниз — за ним бразда Дымилась, прах вился столбом; Гудя и прыгая, потом Он поглощаем был волной; И я висел над глубиной, Но юность вольная сильна, И смерть казалась не страшна!

Лишь только я с крутых высот Спустился, свежесть горных вод Повеяла навстречу мне, И жадно я припал к волне. Вдруг — голос — легкий шум шагов Мгновенно скрывшись меж кустов, Невольным трепетом объят, Я поднял боязливый взгляд И жадно вслушиваться стал: И ближе, ближе все звучал Грузинки голос молодой, Так безыскусственно живой, Так сладко вольный, будто он Лишь звуки дружеских имен Произносить был приучен. Простая песня то была, Но в мысль она мне залегла, И мне, лишь сумрак настает, Незримый дух ее поет.

Порой Она скользила меж камней, Смеясь неловкости своей, И беден был ее наряд; И шла она легко, назад Изгибы длинные чадры Откинув. Летние жары Покрыли тенью золотой Лицо и грудь ее; и зной Дышал от уст ее и щек. И мрак очей был так глубок, Так полон тайнами любви, Что думы пылкие мои Смутились.

Помню только я Кувшина звон,— когда струя Вливалась медленно в него, И шорох Когда же я очнулся вновь И отлила от сердца кровь, Она была уж далеко; И шла, хоть тише,— но легко, Стройна под ношею своей, Как тополь, царь ее полей! Недалеко, в прохладной мгле, Казалось, приросли к скале Две сакли дружною четой; Над плоской кровлею одной Дымок струился голубой. Я вижу будто бы теперь, Как отперлась тихонько дверь Тебе, я знаю, не понять Мою тоску, мою печаль; И если б мог,— мне было б жаль: Воспоминанья тех минут Во мне, со мной пускай умрут.

Отрадный сон Сомкнул глаза невольно мне И снова видел я во сне Грузинки образ молодой. И странной, сладкою тоской Опять моя заныла грудь. Я долго силился вздохнуть — И пробудился. Уж луна Вверху сияла, и одна Лишь тучка кралася за ней, Как за добычею своей, Объятья жадные раскрыв. Мир темен был и молчалив; Лишь серебристой бахромой Вершины цепи снеговой Вдали сверкали предо мной Да в берега плескал поток.

В знакомой сакле огонек То трепетал, то снова гас: На небесах в полночный час Так гаснет яркая звезда! Я цель одну — Пройти в родимую страну — Имел в душе и превозмог Страданье голода, как. И вот дорогою прямой Пустился, робкий и немой.

  • Мцыри - М.Ю.Лермонтов
  • Учеба Амино
  • Лермонтов- Мцыри.

Но скоро в глубине лесной Из виду горы потерял И тут с пути сбиваться. Все лес был, вечный лес кругом, Страшней и гуще каждый час; И миллионом черных глаз Смотрела ночи темнота Сквозь ветви каждого куста Моя кружилась голова; Я стал влезать на дерева; Но даже на краю небес Все тот же был зубчатый лес.

Тогда на землю я упал; И в исступлении рыдал, И грыз сырую грудь земли, И слезы, слезы потекли В нее горючею росой Но, верь мне, помощи людской Я не желал Я был чужой Для них навек, как зверь степной; И если б хоть минутный крик Мне изменил — клянусь, старик, Я б вырвал слабый мой язык.

Слезы не знал я никогда; Но тут я плакал без стыда. Лишь темный лес Да месяц, плывший средь небес! Озарена его лучом, Покрыта мохом и песком, Непроницаемой стеной Окружена, передо мной Была поляна.

Вдруг по ней Мелькнула тень, и двух огней Промчались искры То был пустыни вечный гость — Могучий барс. Сырую кость Он грыз и весело визжал; То взор кровавый устремлял, Мотая ласково хвостом, На полный месяц,— и на нем Шерсть отливалась серебром. Я ждал, схватив рогатый сук, Минуту битвы; сердце вдруг Зажглося жаждою борьбы И крови Но нынче я уверен в том, Что быть бы мог в краю отцов Не из последних удальцов. И вот в тени ночной Врага почуял он, и вой Протяжный, жалобный как стон Раздался вдруг Но я его предупредил.

Мцыри (Михаил Лермонтов)

Удар мой верен был и скор. Надежный сук мой, как топор, Широкий лоб его рассек Он застонал, как человек, И опрокинулся. Но вновь, Хотя лила из раны кровь Густой, широкою волной, Бой закипел, смертельный бой!