Знакомство василия верещагина с иваном крамским

Верещагин (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно

До первого серьезного знакомства с морем кадет Василий Верещагин, Иван Николаевич Крамской с июня по декабрь года находился в. Первые выставки среднеазиатских работ В. В. Верещагина в Первый визит Василия Верещагина в США в контексте российско-американских Прежде всего здесь нужно говорить об Иване Николаевиче Крамском, Василии . Знакомство Гончарова с художником также следует относить, вероятно. Верещагин - художник легендарной судьбы и славы. а нечто большее", - записал Крамской после первого знакомства с его живописью. Многолетняя дружба с известным критиком Василием Стасовым "закалялась " в . Художник Иван Крамской подытожил эти рассуждения, определив.

Он зарабатывал на хлеб, давая уроки рисования, а все свободные часы посвящал изучению народов Армении, Грузии, Азербайджана, набросками стремясь зафиксировать все интересное и характерное. В те годы Верещагин работал только с карандашом и акварелью, на использование масляных красок у него не хватало ни опыта, ни знаний. В году у Верещагина умер дядя, художник получил крупное наследство и решил продолжить свое образование.

Для этого он отправился во Францию и поступил в парижскую Академию художеств, начав стажироваться у знаменитого художника Жан-Леона Жерома. Трудолюбие и энтузиазм позволили Василию Васильевичу уже в скором времени достигнуть немалых успехов. Француз высоко ценил таланты нового ученика, который, тем не менее, не желал беспрекословно подчиняться его наставлениям. Жером предлагал бесконечные зарисовки антиков, советовал копировать картины классиков живописи.

По факту и здесь культивировались приемы петербургской Академии художеств. Верещагин же придавал значение только работе с натуры. Весной года он вернулся на Кавказ.

В течение полугода молодой художник побывал во многих местах Кавказа, особый интерес он проявлял к драматическим историям народной жизни. Рисунки этого периода изображают дикость местных религиозных обычаев, обличают религиозный фанатизм, использующий невежество и темноту народа. В конце года Верещагин побывал в Петербурге, а затем вновь отправился в Париж, где снова с усердием приступил к учебе. Из кавказских путешествий он привез огромное количество карандашных рисунков, которые показал Жерому и Александру Бида, еще одному французскому живописцу, принимавшему участие в его обучении.

Экзотичные и своеобразные картины из жизни малоизвестных в Европе народов произвели на мастеровитых художников благоприятное впечатление. Однако Василию Васильевичу этого уже было мало, он хотел представить свое творчество массовому зрителю. Всю зиму года Василий Васильевич продолжал упорно заниматься в Парижской академии. По пятнадцать-шестнадцать часов длился рабочий день художника без отдыха и прогулок, без посещения концертов и театров.

Техника его рисунка стала более совершенной и уверенной. Осваивал он и живопись, вплотную приступив к работе красками. Официальное обучение Верещагина завершилось веснойхудожник покинул Академию и вернулся в Россию. Лето года Василий Васильевич провел в усадьбе своего умершего дяди — деревне Любец, расположенной в Череповецком уезде.

Внешне спокойная жизнь имения, расположенного вблизи речки Шексны, нарушалась надрывистыми криками бурлацких толп, тянувших баржи купцов.

Художник, скиталец, воин. Василий Васильевич Верещагин. 110 лет со дня смерти

Впечатлительный Верещагин был поражен увиденными в этом месте трагическими картинами из жизни простых людей, обращенных в тягловых животных. Только в нашей стране, по словам художника, бурлацкий труд стал подлинным бедствием, приобретя массовый характер. На эту тему Верещагин задумал нарисовать огромную картину, для которой масляными красками сделал этюды бурлаков, кистью и карандашом создал эскизы — несколько бурлацких команд по двести пятьдесят-триста человек, цугом следующих одна за.

Кроме того драматизм бурлацкой судьбы Верещагин в отличие от Репина попытался раскрыть не психологическими, а эпическими средствами. Масштабно задуманное произведение, направленное на привлечение внимания общества к одной из социальных язв тогдашней России, не было завершено. Полученное наследство закончилось, художнику пришлось отдавать все свое время и силы случайным заработкам. В истории искусства навсегда остались лишь эскизы и выразительные этюды бурлаков, созданные непосредственно с натуры.

В середине года Василий Васильевич отправился в свое новое путешествие — в Туркестан. Художник так писал о причинах, побудивших его покинуть дом: В это время начались активные боевые действия русской армии против Бухарского эмирата. Происходящие события интересовали Верещагина вовсе не со стороны тактики или стратегии сражений, а лишь как общественно-политическое событие, в условиях которого борется, живет и страдает народ каждой из воюющих сторон.

В тот момент никаких антимилитаристских убеждений, никаких представлений и сложившихся мнений о войне у Василия Васильевича еще не. Он был приглашен командующим русскими войсками Константином Кауфманом и состоял при нем в звании прапорщика. Долгий путь в Ташкент и бесчисленные поездки по Туркестану в течение восемнадцати месяцев Верещагин использовал для написания серии этюдов и рисунков, показывающих жизнь народов Средней Азии; местных крепостей, городов и поселков; исторических памятников.

Василий Васильевич внимательно изучал обычаи, знакомился с людьми, посещал постоялые дворы, мечети, чайханы, базары. В его альбомах остались колоритные типы таджиков, узбеков, киргизов, казахов, евреев и цыган, а также попадавшихся ему персов, афганцев, китайцев и индийцев — людей разного общественного положения и возраста. Вместе с этим художник отмечал красоту южной природы, величавые горы, плодородные степи, бурные речки. Серия этюдов и рисунков, выполненных Верещагиным в конце годов, представляет собой уникальный труд, фактически наглядную энциклопедию быта и жизни народов Средней Азии в середине девятнадцатого века.

В то же время техника самого художника стала более уверенной и впечатляющей. Рисунки научились передавать тончайшие эффекты освещения и светотеневые переходы, стали отличаться максимальной точностью родства с натурой. Возросло умение художника и в работе с масляными красками. Вслед за армией художник устремился навстречу неприятелю.

Василий Васильевич не застал побоища, развернувшегося 2 мая года на подступах к Самарканду, однако содрогнулся перед его трагическими последствиями: Верещагин остановился в занятом русскими войсками Самарканде и принялся изучать город. Однако, когда главные силы под командованием Кауфмана оставили Самарканд, продолжив борьбу с эмиром, гарнизон города был атакован многочисленными войсками Шахрисабзского ханства. Местное население также восстало, русским воинам пришлось запереться в цитадели.

Положение было катастрофическим, противники превосходили наши силы в восемьдесят. Верещагину пришлось сменить кисть на ружье и влиться в ряды обороняющихся. С поразительной смелостью и энергией он участвовал в защите цитадели, неоднократно водил бойцов в рукопашные схватки, участвовал в разведывательных вылазках. Один раз пуля расщепила ружье художника, в другой — сбила с головы шляпу, кроме того в бою он был ранен в ногу.

Хладнокровие и мужество создали ему высокую репутацию среди солдат и офицеров отряда. Русские воины выстояли, после того как осада была снята, Верещагин был удостоен Георгиевского креста четвертой степени.

Василий Васильевич постоянно носил. К слову, от всех последующих наград он решительно отказывался. Апофеоз войны, Самаркандская оборона закалила волю и характер Верещагина. Ужасы сражений, страдания и гибель людей, взгляды умирающих, зверства врагов, отрезавших пленным головы, — все это оставило неизгладимый след в сознании художника, мучило и волновало. Зимой года художник посетил Париж, а затем прибыл в Петербург. В северной столице Верещагин развил активную деятельность по организации и проведению туркестанской выставки.

Благодаря поддержке Кауфмана в городе были экспонированы минералогические, зоологические и этнографические коллекции из Средней Азии. Здесь же Верещагин впервые представил ряд своих рисунков и картин. Выставка имела большой успех, о работах художника заговорила пресса. После закрытия выставки Василий Васильевич снова отправился в Туркестан, на этот раз сибирскими трактами.

Поездка через Сибирь позволила ему увидеть трудную жизнь политических ссыльных и каторжан. В Средней Азии Верещагин постоянно путешествовал, неустанно работал.

Он объездил Киргизию и Казахстан, проехал вдоль китайской границы, снова посетил Самарканд, побывал в Коканде. Во время поездок художник неоднократно участвовал в боях с разбойничьими шайками местных султанов.

И опять Верещагин выказывал необычайную смелость и мужество, подвергая себя смертельной опасности во время рукопашных поединков. Для обобщения материала, собранного в Туркестане, художник в начале года поселился в Мюнхене. Постоянные упражнения в области живописи не прошли даром. Теперь художник свободно владел красочной гармонией, звучные краски легко и точно передавали пространство и световоздушную среду. Значительную часть полотен, как и раньше, художник посвятил показу быта Средней Азии второй половины девятнадцатого века.

Сюжетами прочих картин стали эпизоды войны за присоединение Туркестана к России. В этих произведениях с неподкупной правдой передан героизм рядовых русских бойцов, варварство и дикость обычаев Бухарского эмирата.

Знаменитый коллекционер и меценат Павел Третьяков, посетив Мюнхен, побывал в мастерской Василия Васильевича. Работы Верещагина произвели на Третьякова сильное впечатление, ему сразу же захотелось их приобрести. Однако Верещагин хотел перед продажей полотен организовать показ широкой публике, проверить свои художественные и общественные убеждения.

Выставка туркестанских произведений Верещагина была открыта в году в Лондоне в Хрустальном дворце. Это была первая индивидуальная выставка художника. Необычные и новые по содержанию, мощные и выразительные по художественно-реалистической форме, рвавшей с условностями салонно-академического искусства.

У английской публики выставка имела большой, а для российского художника вообще небывалый успех. Журналы и газеты публиковали похвальные отзывы. Смертельно раненый, В начале года Верещагин представил туркестанские картины в Петербурге.

Чтобы привлечь малообеспеченную публику, он установил бесплатный вход в течение нескольких дней в неделю. И эта выставка имела огромный успех, вызвав оживленные отклики у передовых деятелей русской культуры. Однако царские сановники вместе с высшим генералитетом отнеслись к картинам резко отрицательно, найдя их содержание клеветническим и ложным, порочащим честь русской армии.

И это было понятно — ведь баталисты до того времени изображали только победы царских войск. Генералам было очень трудно смириться с показанными Верещагиным эпизодами поражений.

Кроме того, представляя на своих картинах историческую эпопею присоединения Туркестана к России, дерзкий художник нигде не увековечил ни царствующего императора, ни хотя бы одного из его генералов.

Вскоре после начала выставки правящие круги развернули настоящую травлю ее организатора. Продажа репродукций картин Верещагина не разрешалась, запретили даже балладу Мусоргского. Под влиянием несправедливых и возмутительных обвинений Верещагин в состоянии нервного припадка сжег три своих прекрасных картины, вызвавшие особенные нападки сановников.

Однако конфликт между ним и правительственными кругами продолжал усиливаться. Его обвиняли во лжи, представляли смутьяном и нигилистом. Припомнили отдельные эпизоды биографии художника, например, как он отказался служить на флоте, самовольно покинул императорскую Академию художеств. Туркестанская серия вообще представлялась открытым вызовом освященной столетиями традиции представления военно-исторических событий.

Уже после он дал задание доверенному лицу продать данную серию при соблюдении покупателем нескольких обязательных условий, как то: В итоге туркестанские работы купил Третьяков, поместив их в своей прославленной галерее. С отъездом Василия Васильевича из России его конфликт с правительственными кругами не угас. Новым толчком стал демонстративный отказ Верещагина, бывшего в Индии, от профессорского звания, присужденного ему в году императорской Академией художеств.

Свой отказ Верещагин мотивировал тем, что считает все награды и звания в искусстве ненужными. Ряд художников Академии восприняли это как личное оскорбление. Острота ситуации была заключена в том, что Академия художеств, по существу представлявшая собой одно из придворных учреждений, во главе которого стояли члены императорской фамилии, в это время переживала глубокий кризис.

Культивируя отжившие взгляды позднего классицизма, Академия растеряла свой авторитет. От нее отошли многие передовые художники России.

Публичный отказ Верещагина еще больше ронял престиж этого правительственного заведения. Обсуждение поступка Василия Васильевича в печатных изданиях власти попытались заглушить. Было запрещено публиковать статьи, критикующие Академию и тем более выражающие солидарность с Верещагиным. Около В Индии художник прожил два года, побывал во многих районах, выезжал в Тибет. В начале года он вернулся во Францию, а в годах снова странствовал по Индии, поскольку материалов, собранных в ходе первой поездки, оказалось недостаточно.

С истинным почтением имею честь быть Вашего Превосходительства покорный слуга П. Москва, 5 апреля года. Я предъявлял Дмитрию Петровичу письмо Василия Васильевича, предлагая исполнить теперь же желание автора, вместе с ним — Д. Гейне, по-видимому, не любил писать: Василий Васильевич на это жалуется, и Павлу Михайловичу на его два письма Гейне не. Опасаясь не получить ответа и на это письмо, Павел Михайлович написал Крамскому: Гейнса написать мне немедленно разъяснение, как и кому продана Верещагинская коллекция, чтобы решить мне, что вернее: Вот Вам отчет моего объяснения с Гейнсом.

Я сказал ему прежде всего следующее: Третьяков просить Вас сообщить ему условия, на которых приобретена коллекция Верещагина, я виделся с ним вчера.

Перед праздником же я получил от Павла Михайловича уведомление, что Боткин едет в Петербург от имени образовавшейся компании в Москве для приобретения всей коллекции, с тем, чтобы устроить особое помещение, куда поместить, не раздробляя ее, — чтобы галерея была постоянно открыта для публики.

На это Гейне сказал: На Фоминой я жду Боткина, чтобы заключить нотариальным порядком эти условия". Тогда я просил позволения сообщить ему несколько подробностей мне известных, может быть, более чем ему, и рассказал, что слышал от Вас в общих чертах, и о письме к Вам Верещагина, и в заключение спросил, что он думает?

На Фоминой неделе Боткин будет, мы заключим условие, как я вам уже сказал, что коллекция не должна быть раздроблена и постоянно открыта, и тогда я сообщу копию П. Тревожиться Вам нет никакого повода. Надо спокойно выждать развязки.

Не принимать никакого предложения о делении коллекции. Мне сдается, что Боткин неосторожно сам себя поставил в затруднительное положение. Благодарю за все сообщенное.

Радоваться еще очень рано; мы имеем дело с очень тонким человеком, недаром много лет жившим вблизи отцов иезуитов; я этого господина очень хорошо знал по опыту и ни на минуту не ошибался в нем, но Дмитрия Петровича я до сего времени совершенно не.

Прося Вас передать г. Гейнсу, я желал выиграть время, но на другой же день, то есть в пятницу, я ему послал копию письма Верещагина, прося как можно скорее разъяснить это дело, причем присовокупил, что я совершенно согласен с В. Я желал ответ г. Гейнса предъявить Боткиным, но ответа до сегодня не получил, а между тем сегодня узнал, что Боткины вчера уже уехали в Петербург, не извещая меня и не видавшись со мною более после известного Вам разговора.

Теперь, когда я пишу это, может быть, все уже приведено в порядок. Из тех условий, которые г-да Боткины от меня скрыли, но опровергнуть которых они будут не в состоянии, а именно — коллекция не может быть делима, продаваема и должна быть открыта постоянно — выходит что же: Боткин скажет, что он оставляет всю коллекцию себе, и что она будет в его квартире постоянно открыта, и этим вполне удовлетворит бывшие словесные условия; тем дело и кончится; и будет казаться в порядке; Д.

Только я один не буду удовлетворен: Петр, один, без меня устроил это дело сразу, теперь же, так как я желал его устроить — о, как бы я обрадовался, какой бы для меня был праздник, и цель была бы достигнута, и человека нашел бы для меня пропавшего.

От Верещагина я ничего не имею. С нашей стороны и с Вашей все сделано, что можно было сделать. Теперь можно и успокоиться — если. Преданный Вам глубоко П. Боткин везет к Вам письмо от уполномоченного и предложит Вам то, что Вы ему уже предлагали, ухватитесь до поры до времени. Вы ничего не знаете! Благодарю сердечно и жду разъяснения Крамской ответил 13 апреля: Сейчас был у Гейнса: Дело в том, что он не написал Вам до сих пор ничего, потому что был введен в заблуждение, и ждал, когда приедет Боткин, и тогда уже Вас известит.

В этом он теперь кается перед Вами. Но Боткины, вероятно, вели дело в самом деле так, как будто не они покупают и потому Ваше письмо последнее к Гейнсу открыло ему глаза, и он меня просил Вам телеграфировать что я уже сделалчто Боткины по разным недоразумениям о которых мы с Вами говорили уже едут в Москву и будут предлагать Вам то, что Вы раньше им предлагали, после письма Верещагина. Вчера же и с Дмитрием Петровичем Боткиным виделся; коллекция уступлена им мне потому, что он не может идти против заявленной мною цели: Дело, в котором Вы принимали участие не меньшее мня.

В конце недели полагаю быть у Вас. Накануне — 14 апреля — Павел Михайлович дал Д. Верещагина, по закрытии выставки ее в здешнем Обществе Любителей Художеств обязуюсь передать в полном составе Московскому Училищу Живописи и Ваяния для помещения в отдельном месте.

Верещагину в сумме девяносто тысяч рублей принимаю я на себя на условленные сроки. Москва 14 апреля года. Прошу Вас записочкой известить А. Павел Михайлович принес Туркестанскую коллекцию Верещагина в дар Училищу живописи и ваяния. Но неприятностям и волнениям не пришел конец. Историю этого дара описывает Перов в письме к Стасову 27 апреля года: Третьяков, купив коллекцию картин Верещагина, предложил ее в подарок училищу Живописи, Ваяния и Зодчествано с условием, чтобы училище сделало пристройку с верхним освещением, где бы и могла помещаться вся коллекция картин, и дал свободу сделать это через год и даже через два, а покуда картины могут поместиться в училище на степах, и назначивши известную плату, открыть вход для публики; таким образом даже еще кое-что приобретется для постройки галереи.

Что же Вы думаете сделали члены совета, то есть начальствующие лица училища? Конечно, обрадовались, пришли в восторг, благодарили Третьякова? Они как будто огорчились. Никто не выразил никакого участия к этому делу и начали толковать, что у них нет денег по смете оказалось, что для этого нужно 15 тысяч. Думали, гадали — где достать эти деньги, и не нашли, и почти что отказались от этого подарка, даже и не послали поблагодарить Третьякова, а назначили другой совет, куда был приглашен и Третьяков, вероятно, с тою целью, что так как он уже истратил 92то не пожертвует ли он и 15 на постройку.

Нужно Вам сказать, что в совете сидели Солдатенков, Ананов, Станкевич и Дашков, у каждого есть не один миллион, а. Так кончился первый совет. Инспектор, видя всю эту неловкость, вызвался поехать к Третьякову и поблагодарить. Тогда ему сказали, чтобы он поблагодарил и от. На второй совет Третьяков не приехал, а прислал письмо, что он свою коллекцию больше не дарит училищу.

Вас, произошел шум, высказано было сожаление, желание возвратить потерянное? Ничуть не бывало, все как будто обрадовались: Теперь все это кончено. Где будет помещаться коллекция Верещагина — неизвестно Не забыли ли Вы попросить В.

Стасова, чтобы он чего не насвирепствовал бы насчет Училища Живописи и Ваяния, что для меня будет очень неприятно. Павел Михайлович по своей природной скромности не хотел, чтобы о нем писали, отговаривал Стасова. Он писал, между прочим: В то же время Павел Михайлович написал Стасову, упрекая его за опубликование непроверенных фактов: Отказа, повторяю, не было, я сам взял предложение обратно.

Перову — ближайшему моему приятелю по художеств. Совет в то время составляли между другими: Солдатенков, Боткин, Станкевич, Мосолов, оба брата Третьяковы, все преданные делу искусства, за что же класть на них неверное, ненужное обвинение С Училищем живописи и ваяния было покончено. Павел Михайлович поднес коллекцию Верещагина Московскому Обществу любителей художеств.

Памяти воина и живописца Василия Верещагина / monsouticsu.tk

В мае года Риццони пишет Павлу Михайловичу из Рима: Слышал и читал о Вашем приобретении вещей Верещагина и слышал, что Вы их теперь передали Обществу Любителей. Павел Михайлович, конечно, не мог поехать в Рим. Кроме хлопот с верещагинской коллекцией, он эту весну был занят развешиванием своего собрания в только что отстроенной своей первой Галерее. Содержание Вашего письма меня очень удивило, думаю и думаю и не могу сообразить, какого рода поступка могло разрушить многолетняя дружба.

Совершенно сочувствую Вашему отзыву относительно эзуитизма всех их, давно убежден, что никто из них не остановится ни перед чем для достижения цели В следующем письме он говорит: Говорил с Кузьмой Терентьев.

Действительно, Павел Михайлович был глубоко уязвлен поведением Д. Михаил Петрович, бывший, без сомнения, главной пружиной в этой махинации, вышел сухим из воды. Но с Дмитрием Петровичем отношения порвались. Дела с Обществом любителей шли тоже негладко. Павел Михайлович писал Крамскому 20 августа: Художеств открывает в своей старой квартире новой не нашли и не увеличили старой, что можно бы сделать.

В виде утешения Крамской отвечал в сентябре: Если бы Вы сделали такое дело, за которое обыкновенно раздаются в высоте Олимпа награды и внимания, тогда всем бы это было понятно, а огромная, обыкновенно молчаливая в этих случаях да и во всех, впрочем толпа людей, составляющих так называемое общество, усиленно молчала бы; но зато все, кто лично знаком с Вами и с кем Вы живете, постарались бы забежать к Вам, поздравить Вас, пожать Вам руку и потом полетели бы на площади и стогны благовестить о Вашем поступке и, как о господнем покровительстве, награде, которая всегда и неизбежно настигает настоящего гражданина.

А то вы, к несчастью, тронуты тем, что называется идеей, и зато роковым образом вместо награды должны быть наказаны. Зачем так мир устроен? Только и единственно Ваше теплое участие и утешает меня в продолжающихся разных волнениях по поводу Верещагинской коллекции. Я очень хорошо знаю, что любить что-нибудь настоящим образом, любить разумно — очень трудно, скажу больше: Все люди, сколько я их знаю, притворяются, то есть соблюдают так называемые приличия, и потому, встречая что-либо неподдельное, они чувствуют себя тем самым осужденными; ну посудите сами, есть ли для них возможность оставаться спокойными?

Ведь что в сущности сделал Верещагин, отказавшись от профессора — только то, что мы все знаем, думаем в даже, может быть, желаем, но у нас не хватает смелости, характера, а иногда и честности поступать так же Как же ему отдать справедливость, ведь это значит осудить себя, публично признаться, что вся жизнь моя есть одна сплошная ложь. Трудно, очень трудно жить на свете. Одно, чего я от всего сердца моего желал бы, это принять хоть какое-либо участие и долю в неприятностях по поводу Верещагина.

Жаль, что осталось неизвестным, в чем находил Крамской ошибку в действиях Павла Михайловича. Между тем началась травля Верещагина в прессе. Попутно задели и Павла Михайловича. По подписи Вы узнаете, что это мнение целой компании. Стасов спрашивал меня о мнении публики и художников В письме от 9 ноября года Крамской отвечает: Какой это Брызгалов, неужели это тот самый, что часто бывает у Перова? Если тот, то дело для Перова очень худо. Статью я сообщил Стасову, он собирается писать что-то и просил ему оставить.

Вот что значит отсутствие здоровой и сведущей критики. Сколько было восклицательных знаков по поводу Верещагина, а между тем ни один не стал выше художника, что необходимо для критики. Когда русское искусство дождется своего Белинского?. Павел Михайлович писал с беспокойством Крамскому 10 января года: Мне желалось бы, чтобы Вы теперь же, не откладывая, отправились к А.

Гейнсу; я не могу быть спокойным, не зная наверное, правда ли, что "Опиумоеды" и "Бачи" у него находятся предлог может быть, что генерал может уехать, и следует условиться о сеансе. Если бы он что-нибудь заговорил о Верещагинских нападках, Вы можете сказать, что слышали от меня только, что Верещагин просит выслать денег Желательно бы было приобрести не только эти две вещи, но и все головки, которые есть у А.

Гейнса, а также и рисунок "Процессии". Это весьма бы пополнило Верещагинскую коллекцию. Может быть, теперь самое удобное время взяться за это предположение: Деньги могут быть нужны; если вещи эти подарены автором, то продать их только и будет благовидно с целями пополнить Самаркандскую коллекцию, вследствие — дескать — усиленной неотступной просьбы. Все здесь мною написанное нескладно и неясно, но Вы поймете суть, и так как уже принимали деятельное участие в нераздроблении, то постарайтесь еще принять в дополнении.

Крамской не смог исполнить это поручение — он захворал. Извещая об этом Павла Михайловича, он говорит о каких-то денежных недоразумениях, происходящих между Верещагиным и Гейнсом. Верещагин писал Павлу Михайловичу: Затем прошу Вас выслать мне 2 фунтов стерлингов Деньги посланы могут быть на Бомбей Павел Михайлович писал Крамскому 17 января года: Брат мой и Жемчужников здешний были того же мнения, чтобы послать 2 фунт. В марте года, будучи в Гималаях, Верещагин пишет Павлу Михайловичу: Я просил уже Льва Михайловича передать эти деньги на хранение в банк К этому времени Верещагин выслал партию своих этюдов в Петербург к Стасову, потому что в Индии они плесневели, коробились, доски трескались.

Об этих этюдах он писал Павлу Михайловичу из Кашмира 10 апреля: Павел Михайлович упоминает об этом в длиннейшем письме от 29 мая года, где он старался объяснить все денежные недоразумения: Довольно давно уже получил Ваше письмо от марта из Гималаи и от 10 апреля из Кашмира. Векселя на остальную сумму Льву Михайловичу Жемчужникову еще не переданы, но это не от меня зависит, я готов сделать передачу во всякую минуту, дело в том, что если переписать векселя на имя Льва Михайловича, то это будет не совсем в порядке: Не знаю поймете ли Вы что из всего мною здесь написанного, но обо всем этом давно уже написал Вам Лев Михайлович и, наверное, толковее, чем я пишу.

По письму Стасова через Льва Михайловича 21 апреля я послал в Париж Лорчу 13 тысяч франков на сумму р. Деньги ему зимой не были посланы потому, что векселя в то время находились у г. Гейнса, о чем Вы были извещены, и в дальнейших Ваших распоряжениях о Лорче не говорилось уже, я же со своей стороны как только получил векселя от Гейнса, то спросил, были ли посланы Лорчу деньги, и из ответа А.

Стасова переписаться с Лорчем, но до 21 апреля я никакого сообщения по сему предмету не получил. Я не буду иметь ни малейшей претензии, что не увижу Ваших работ, несмотря на то, что страстно желал бы их видеть. Лев Михайлович передавал мне Ваше поручение предложить мне: Так как Вы мало знаете меня, а может быть и вовсе не знаете, то этим только я могу объяснить Ваше предложение Из расположения к Вам можно советовать беречь деньги В.

Стасов даже советовал мне не посылать Вам 2 фунтов из старания сберечь Ваши деньги и только, я же со своей стороны был убежден, что у нас в России кроме правительства никто не мог заплатить за Вашу коллекцию более меня, да и купить ее без раздробления некому было, но еще более убежден был в том, что Вы много более бы выручили, если бы пустили в раздробительную продажу.

Я понимал Ваше желание сохранить коллекцию, жертвуя своими интересами, сочувствовал этому и потому только из любви к искусству явился для осуществления этого желания.

Как Вам известно, я пожертвовал Вашу коллекцию Общ. Художеств с тем, чтобы оно устроило особое помещение; на это я дал три года срока; теперь я более всего желаю, чтобы Общество в продолжение трех лет ничего не сделало, и я мог бы взять коллекцию обратно и помещение самому устроить. Ваше негодование против Москвы понятно, я и сам бы негодовал и давно бы бросил свою цель собирания художественных произведений, если бы имел в виду только наше поколение, но поверьте, что Москва не хуже Петербурга: Москва только проще и как будто невежественнее.

Вскоре по закрытии Вашей выставки в Петербурге начали ходить слухи, что картины Ваши писались компанейским образом и вот Ваш отказ от профессорства снял маску с пошлых завистников. Тютрюмов только ширмы, за которыми прятались художники и не художники даже, потому что Ваш отказ от профессорства поразил в сердце не художников только, а все общество, то есть наибольшую часть общества, чающую движения свыше в виде чинов и орденов. То, что Вы никого не пускали к себе, считали главным аргументом того, что Вы не одни работали и что Вам было что скрывать.

Я только смеялся над всем, что слышал, я не воображал, чтобы после Тютрюмовской статьи так серьезно вступился за Вас В. Стасов, полагая как в рекламациях, так и в защитах нуждаются только слабые, немощные или малоизвестные. Владимир Васильевич Вам искренне предан, это так, и побуждения у него всегда честные и благородные, но ополчаться против таких нелепостей, как Тютрюмовская и другие статьи,— не стоило.

Чем же Петербург лучше Москвы? Разве не из Петербурга начало интриги против Вас! Разве не там погибли три Ваших произведения? В будущем Москва будет иметь большое, громадное значение разумеется, мы не доживем до этого и не следует сожалеть, что коллекция Ваша сюда попала: Как не взъесться было нашим художникам большей частью по имени на человека, не шедшего с ними по одному пути, бывшего постоянно вдали от них и вдруг как из земли выросшего с массой произведений, славой и капиталом как они говоряттогда как они всю жизнь трудятся, иные работают и много и быстро, иные медленно, добросовестнейшим образом; иной промуслякает несколько лет одну картину и все ничего не выходит, имена их прославляются только приятелями, а карманы пусты разумеется, за исключением имеющих казенные или царские заказы.

Работают усердно, добросовестно, ведут себя почтительно к высшим и как манны небесной ждут академического и профессорского звания; а тут вдруг этот дорогой им кумир повергается в прах, говорят, что он не только что не нужен, а даже вреден художникам, из этого можно вывести, что и не художники, которые так добиваются сих степеней высоких. Как же им было не ополчиться на такого отчаянного революционера? Я остаюсь все тем же поклонником Вашего таланта, каким вышел из Вашей Мюнхенской мастерской, и крепко уверен, что имя Ваше должно быть почтеннейшим именем в семье европейских художников.

Простите, что замучил Вас этим письмом и будьте здоровы. Ваш истинно преданный П. Как пишет Павел Михайлович в этом письме, он более всего желал, чтобы Общество любителей в продолжении трех лет не устроило особого помещения для верещагинской коллекции.

В году он говорит в письме к Стасову: Коллекция вернулась в то место где ей следовало быть, а Общество избавилось от напрасного расхода на постройку, тем более, что причина, заставившая делать преждевременный дар и отделять коллекцию от моего собрания, с полным примирением моим с Д.

Что же было бы хорошего, если бы эта коллекция была бы теперь в каком-нибудь клубе художественного общества? Все это будет известно в истории галереи в свое время, теперь же еще рано. Рано обнародовать причину ссоры моей с Боткиным из-за Верещагинской коллекции Первая часть верещагинской трилогии оканчивается приобретением вещей, принадлежавших Гейнсу.

В копировальной книге Павла Михайловича сохранилось письмо к Гейнсу без числа: Простите, что я не мог ранее ответить Вам. Несмотря на глубокое желание пополнить Верещагинскую коллекцию Вашими вещами, мне в настоящее время никак невозможно принять Ваше предложение, преждевременная уплата Верещагину сумм, следовавших ему в и годах, увеличение постройки нашей фабрики в виду сокращения рабочих часов и вообще существующее денежное затруднение — положительно не позволяют мне согласиться на предложенное Вами.

Не будет ли возможности устроить это дело иначе, напр. Вы можете печатно заявить, что передали вещи в Верещагинскую коллекцию и никто никогда не узнает на каких условиях. Простите, имея большое и бескорыстное желание приобщить эти работы туда, куда они должны принадлежать, я не могу более прилично обставить свое предложение. С глубоким уважением имею честь быть вашего превосходительства покорным слугой П. В чем состояло предложение Гейнса, нам осталось неизвестным.

Приобретение второй части трилогии — индийских этюдов, и третьей — картин болгарской войны, которые одно время должны были слиться воедино, состоялось самостоятельно. Индийские этюды, которые хранились у Стасова и которые Верещагин запретил Павлу Михайловичу видеть, были отправлены Стасовым в Париж к тому времени, когда Верещагин должен был вернуться из Индии.

Стасов писал о них Павлу Михайловичу: Когда Павел Михайлович сетовал, что не видал их, Стасов писал: Вовсе не многие, а всего только три человека: Жемчужников, ни кто бы то ни был другой — никогда не видал ни единой черточки! В Париже Верещагин приводил в порядок этюды и начал исполнять задуманную серию глубоко содержательных картин из истории английской колонизации в Индии.

В это время там жил Крамской. Крамской писал Павлу Михайловичу 13 июня года: Он мастерской еще не выстроил. Работает в нанятой — где? Я убежден, что он во многих вещах просто избалованный ребенок Это художник последней геологической формации Между тем у Верещагина были крупные денежные неприятности при постройке мастерской. Он писал Павлу Михайловичу и просил дать ему 10 рублей взаймы: Через несколько часов получил Ваше письмо.

Очень доволен, что телеграмма отправлена ранее получения письма, то есть что решение мое не истекало из описанных Вами обстоятельств, и очень благодарен Вам за все сообщенное. Скажу Вам, что об условии при покупке "выдачи заимообразно Верещагину в случае если ему потребуется 10 тыс.

Я виделся после того с Гейнсом, он мне сказал, что с Боткиным это было выговорено. Вы знаете, что Боткина спрашивать мне об чем бы то ни было по этому делу невозможно, и я отвечал Гейнсу, что хотя в условии, заключенном между нами, этого пункта и нет, и потому он для меня не обязателен, но я готов буду сделать эту ссуду, если найду возможным, в то время, когда она потребуется Скажу Вам откровенно, что в настоящее время при крайнем небывалом безденежьи, повсеместном застое торговли, банкротствах,— сделать эту ссуду не рассчитывая на нее в данный момент мне было не легко, но не невозможно, и я очень этому рад, что так случилось, то есть что было не невозможно.

Верещагина, как человека, я очень мало знаю или лучше совсем не знаю. Когда я познакомился с ним в Мюнхене, он мне показался очень симпатичным, все же дальнейшие его ко мне отношения были вовсе несимпатичны, но я его всегда продолжал уважать, как выдающийся талант и выдающуюся натуру. Вы знаете, как я хлопотал, чтобы выручить оставшуюся у Гейнса сумму; я выбрал из предоставленных мне Верещагиным способов поместить деньги Стасову, Жемчужникову или оставить у себя — последний, считая его более верным.

Вы знаете как при Вас я получил осенью в Москве письмо Верещагина с просьбой дисконтировать векселя и отдать деньги Жемчужникову; Вы знаете, что мне не хотелось исполнить это, но не исполнить не было возможности Я не могу, не хочу верить, чтобы Верещагин поплатился за свою безалаберность, это было бы для меня ужасно грустно, мне было бы этих денег жаль более своих собственных.

Вы предлагаете рассказать, как все происходило, добавить кое-что, если поинтересуюсь,— еще бы не поинтересоваться. И в какие руки все попадает Верещагин. Нет, он не совсем последней формации. Вот что писал Крамской Павлу Михайловичу, на что последовал вышеприведенный ответ: И что я узнал!.

Я, по свойству моей натуры, не доверять пока не ощупаю, полагал, что Верещагин в денежном отношении не совсем так прост, как кажется,— оказывается, что я ошибался, он гораздо проще того еще, чем кажется, с одной стороны, с другой же — остается человеком практическим высшего пошиба, как Вы выразились.

Детство, чистота намерений, честность простираются до невинности новорожденного и действуют чрезвычайно обаятельно. Безнадежность полная, чтобы натура эта приняла когда-нибудь культурные формы в сношениях своих с обыкновенными смертными Картин начата тьма, масса этюдов, деваться некуда, приходится полотна свертывать, чтобы как-нибудь поместиться, а мастерская Итак, Павел Михайлович, дела очень и очень неприятные!

Как подумаешь, все это честность, искусство, гений и разные другие не менее громкие слова Я был очень обрадован, что Beрещагин не потерпел урона и еще более, что Жемчужников оказался честным Но вскоре он был отвлечен турецкой войной годов. Снова он участвовал в походах, наблюдая на месте ужасы и тяготы войны.

Он был ранен во время лихого, но неудачного нападения миноноски Скрыдлова на турецкое судно на Дунае. Павел Михайлович обменивается известиями о нем с Крамским. Неужели мы его потеряем? Жалко, ой-ой как жалко! Верещагин так был доволен некоторыми статьями моими про него, его рану и проч. Пока Верещагин лихорадочно работал над изображением виденных им ужасов войны, время шло.

Истек срок, данный Павлом Михайловичем Обществу любителей художеств для устройства помещения, достойного Туркестанской коллекции. Собрание должно возвратиться к дарителю. Стасов писал Павлу Михайловичу 9 июня года: Об этом давно уже говорено, даже Перов писал мне о том с негодованием в то время, когда еще не становился в ряды противников Верещагина.

А также, просил бы Вас сказать мне, когда именно этот переход должен произойти. Не следует, чтобы после великолепных, исторических Ваших поступков, подлые москвичи или по крайней мере подлейшие и глупейшие из москвичей так гнусно и совершенно безнаказанно поступали от лица всего русского народа, к которому адресовалось Ваше приношение. Верещагин готовил новую коллекцию.

Павел Михайлович провел около 10 дней в сентябре года в Париже во время Всемирной, выставки. Надо полагать, что он виделся с Верещагиным, но, по-видимому, Верещагин свою мастерскую ему не показал. Стасов писал Павлу Михайловичу 14 ноября: Я бы рад был с Вами повидаться и поговорить про Верещагинские вещи, особенно этюды и картины из последней войны.

Он почти никому не показывает те 30 или 40 этюдов величиною от одного вершка до пяти-шести вершковкоторые им писаны с натуры в Болгарии, и которые мне кажутся необыкновенными, совершенно выходящими из ряду вон. Видели ли Вы их?. Об индийских этюдах я уже и не говорю: Если бы он их видел, он не мог бы не писать о таком событии жене. Впервые о них пишет Стасов в письме Павлу Михайловичу от 11 марта года: Верещагина из Парижа с уведомлением, что он послал мне свою большую картину из Турецкой войны "Пленные" и что очень скоро за ней последуют еще две.

Сегодня же ночью я получил от В. Результаты всего того,— что должен показать картину "Пленные" на днях только наследнику цесаревичу и Вам, и если дело с продажей картины не устроится ни с наследником, ни с Вами, то немедленно отослать ее обратно в Париж, никому и нигде не показывая.

Цену картине он назначил семь тысяч, применяясь к ценам Коцебу Условия же покупки только: Позвольте Вас попросить о немедленном ответе мне: Если Вас это дело сильно заинтересует как мне кажется, иначе не должно и не может бытья бы думал показать Вам картину первому. Итак жду ответа письменного или по телеграфу, и как уже раньше Вам говорил или писал а думал тем болеебыл бы истинно счастлив, если б вся коллекция попала ни в чьи руки, как властные, такие как Ваши.

И Павел Михайлович и Стасов писали Верещагину, расспрашивая о подробностях. Я вовсе не буду стараться сделать картин побольше. Я, напротив, боюсь, что не буду иметь терпения сделать то, что задумал Впрочем, 70 картин обещаюсь сделать наверное больших и малых. Затем думаю, что не придется заплатить менее 50 тысяч и более рублей Еще раз повторяю условие продажи: Боткина, решением не давать Ташкентской его коллекции для выставки в Париже Через два дня Стасов пишет: Пятница 30 марта 79 г.

Сейчас получил уведомление, что. Теперь, Павел Михайлович, буду ждать Вашего от в е-т а, чтобы сообразно с ним распорядиться картиною: Павел Михайлович пишет ответ: Получил два письма Ваших от 28 и 30 марта; последнее, на которое должен отвечать, пришло ко мне 31 уже вечером, следующий день, первый день пасхи, а потому и могу ответить только.

Я знал, то есть был уверен в ответе. А ведь война эта — событие мировое. Только, может быть, в далеком будущем будет оценена жертва, принесенная русским народом, и за изображение-то этого события берется такой художник — и к тому очевидец. Если бы это дело не состоялось, кто бы тут более был виноват, художник или общество, я не берусь разбирать,— но только это было бы очень прискорбно. Ввиду этих соображений я решил сделать следующее предложение: Мне кажется, если бы Василий Васильевич изменил несколько цену, так, напр.

Убавка цены, Вы очень хорошо поймете, есть не оценка, а указание как на средство достигнуть цели. Дело в том, что я не могу располагать более вышеозначенной суммы, а желательно бы по возможности не сокращать того количества, какое автор найдет нужным сделать, а все, что он найдет нужным, мне кажется должно быть сделано.

Я не располагаю такими средствами, какими некоторым могут казаться: Теперь насчет содержания; как ни странно приобретать коллекцию, не зная содержания ее, но Верещагин такой художник, что в этом случае можно на него положиться; тем более, что помещая в частные руки, он не будет связан выбором сюжетов и наверное будет проникнут духом принесенной народной жертвы и блестящих подвигов русских солдат и некоторых отдельных личностей, благодаря которым дело наше выгорело, несмотря на неумелость руководителей и глупость и подлость многих личностей.

Чтобы картины были даны для выставки в Европе,— вполне согласен,— так как коллекция эта может остаться в полном моем распоряжении. Я не намерен извлекать из нее никаких выгод для себя, и потому, мне кажется, можно бы предполагать уступку в цене против всех иных приобретений. Вот все, что могу сказать Вам.